Сегодня непременно хочется написать — до ужаса просто руки чешутся. Любая тема, что в голове всплывает, нуждается в том, чтобы я всю ее посмаковал и обрамил в текст, но что-то мыслей и эмоций в голове значительно больше, чем букв, слов и предложений в русском языке.

Почему-то весь день вспоминаю август 2011 года. Была бы возможность там жить всегда. Или ездить туда иногда. Приезжаешь туда и даешь пожить в своем животе этим самым пресловутым бабочкам. Там было бесконечно здорово. Изменилось все и практически в одно мгновение, утро всегда было добрым, день многообещающим, а вечера.. а вечера просто были такими, какими не могли не быть в тот самый месяц. А ночи, конечно, были бессонными. И вокруг все было совсем уж как-то просто и при этом вообще ничего не ясно, какой-то туман, который окутал тебя и снаружи, и изнутри. Не было будущего, не было настоящего, не было и в помине никакого прошлого, были просто оглушительные вспышки, они били и сверкали отовсюду. Это были картинки, музыка, видеоряды, запахи, слова, голоса, мысли, тишина.

Прошло 3 года, в моем сердце и в моем сознании навсегда есть этот отпечаток. Я живу с ним, я бесконечно счастлив, что такое случилось тем летом.

Happiest girl I ever knew
Why do you smile the smile you do ©

Безжалостно краду и волочу к себе в блог этот небольшой 15-минутный фильм с просторов интернета.

В нем так много прекрасного, что я просто хочу, чтобы он был где-то со мной рядом.

[vimeo]92389180[/vimeo]

Я люблю писать, но не умею. Мне кажется, что даже 140 символов стало в тягость писать. Как-то еще Минаев жаловался на эту историю, что твиттер украл у нас способность выражать мысли шире. Не то, что я блистал или много писал раньше. Нет, ничего и не писал же. Это просто как потребность иногда возникает. Как сходить в туалет, считай. Иногда нужно испражниться на клавиатуру, чтобы получить удовольствие. А потом правда окажется, что не там «испражнился», да и вообще это все чертовски воняет. Вот оттого и пишу мало. Рамки. Сам себя вогнал в рамки. А их нет на самом деле. В голове лишь нарисованы и построены. И эта заметка пишется отчасти снова для того, чтобы нарушить пресловутую зону комфорта.. Надо получать кайф, а не стресс. А я стрессую, что уж. Ну себе-то надо не бояться признаться в этом, ладно. Себе признались, можно теперь и сесть в круг к таким же, потом встать и представиться: «Здравствуйте, меня зовут Артем, мне 27 лет, я боюсь писать». В так мной любимом 2007 году Илья пинал меня на этот счет, что мол, пиши — набивай руку, тогда и будем смотреть, что лепить из тебя. И я писал. Три заметки накатал даже, ага. Одна мне нравилась безумно. Взял красивых цитат, пропел дифирамбы умершим кумирам и закончил заметку тем, что жизнь говно. Я шел к успеху..

А я еще однажды я писал письмо девушке, к которой у меня были чувства, и то письмо я начал строками, что «бывают дни, когда пишется очень легко». Сегодня именно такой день..

«Будьте ненормальными». Крутится весь день в голове эта фраза одного моего приятеля. Надо верить в себя и улыбаться. Ведь именно этими двумя ключами можно отпереть львиную долю замков на пути своей жизни. А даже если какая-то дверь закрыта, то наверняка рядом есть другая, та, в которую мы и должны войти на самом деле. Может быть и ненормальная..

Всех с 32 мая!

— Земля, земля! — радостно закричал матрос, сидевший на верхушке мачты.

Тяжелый, полный тревог и сомнений путь Христофора Колумба был окончен. Впереди виднелась земля. Колумб дрожащими руками схватил подзорную трубу.

— Я вижу большую горную цепь, — сказал он товарищам по плаванию. — Но вот странно: там прорублены окна. Первый раз вижу горы с окнами.

— Пирога с туземцами! — раздался крик.

Размахивая шляпами со страусовыми перьями и волоча за собой длинные плащи, открыватели новых земель бросились к подветренному борту.

Два туземца в странных зеленых одеждах поднялись на корабль и молча сунули Колумбу большой лист бумаги.

— Я хочу открыть вашу землю, — гордо сказал Колумб. — Именем испанской королевы Изабеллы объявляю эти земли принадлежа…

— Все равно. Сначала заполните анкету, — устало сказал туземец. — Напишите свое имя и фамилию печатными буквами, потом национальность, семейное положение, сообщите, нет ли у вас трахомы, не собираетесь ли свергнуть американское правительство, а также не идиот ли вы.

Колумб схватился за шпагу. Но так как он не был идиотом, то сразу успокоился.

— Нельзя раздражать туземцев, — сказал он спутникам. — Туземцы как дети. У них иногда бывают очень странные обычаи. Я это знаю по опыту.

— У вас есть обратный билет и пятьсот долларов? — продолжал туземец.

— А что такое доллар? — с недоумением спросил великий мореплаватель.

— Как же вы только что указали в анкете, что вы не идиот, если не знаете, что такое доллар? Что вы хотите здесь делать?

— Хочу открыть Америку.

— А публисити у вас будет?

— Публисити? В первый раз слышу такое слово.

Туземец долго смотрел на Колумба проникновенным взглядом и наконец сказал:

— Вы не знаете, что такое публисити?

— Н-нет.

— И вы собираетесь открыть Америку? Я не хотел бы быть на вашем месте, мистер Колумб.

— Как? Вы считаете, что мне не удастся открыть эту богатую и плодородную страну? — забеспокоился великий генуэзец.

Но туземец уже удалялся, бормоча себе под нос:

— Без публисити нет просперити.

В это время каравеллы уже входили в гавань. Осень в этих широтах была прекрасная. Светило солнце, и чайка кружилась за кормой. Глубоко взволнованный, Колумб вступил на новую землю, держа в одной руке скромный пакетик с бусами, которые он собирался выгодно сменять на золото и слоновую кость, а в другой — громадный испанский флаг. Но куда бы он ни посмотрел, нигде не было видно земли, почвы, травы, деревьев, к которым он привык в старой, спокойной Европе. Всюду были камень, асфальт, бетон, сталь.

Огромная толпа туземцев неслась мимо него с карандашами, записными книжками и фотоаппаратами в руках. Они окружали сошедшего с соседнего корабля знаменитого борца, джентльмена с расплющенными ушами и неимоверно толстой шеей. На Колумба никто не обращал внимания. Подошли только две туземки с раскрашенными лицами.

— Что это за чудак с флагом? — спросила одна из них.

— Это, наверно, реклама испанского ресторана, — сказала другая.

И они тоже побежали смотреть на знаменитого джентльмена с расплющенными ушами.

Водрузить флаг на американской почве Колумбу не удалось. Для этого ее пришлось бы предварительно бурить пневматическим сверлом. Он до тех пор ковырял мостовую своей шпагой, пока ее не сломал. Так и пришлось идти по улицам с тяжелым флагом, расшитым золотом. К счастью, уже не надо было нести бусы. Их отобрали на таможне за неуплату пошлины.

Сотни тысяч туземцев мчались по своим делам, ныряли под землю, пили, ели, торговали, даже не подозревая о том, что они открыты.

Колумб с горечью подумал: «Вот. Старался, добывал деньги на экспедицию, переплывал бурный океан, рисковал жизнью — и никто не обращает внимания».

Он подошел к туземцу с добрым лицом и гордо сказал:

— Я Христофор Колумб.

— Как вы говорите?

— Христофор Колумб.

— Скажите по буквам, — нетерпеливо молвил туземец.

Колумб сказал по буквам.

— Что-то припоминаю, — ответил туземец. — Торговля портативными механическими изделиями?

— Я открыл Америку, — неторопливо сказал Колумб.

— Что вы говорите! Давно?

— Только что. Какие-нибудь пять минут тому назад.

— Это очень интересно. Так что же вы, собственно, хотите, мистер Колумб?

— Я думаю, — скромно сказал великий мореплаватель, — что имею право на некоторую известность.

— А вас кто-нибудь встречал на берегу?

— Меня никто не встречал. Ведь туземцы не знали, что я собираюсь их открыть.

— Надо было дать кабель. Кто же так поступает? Если вы собираетесь открывать новую землю, надо вперед послать телеграмму, приготовить несколько веселых шуток в письменной форме, чтобы раздать репортерам, приготовить сотню фотографий. А так у вас ничего не выйдет. Нужно публисити.

— Я уже второй раз слышу это странное слово — публисити. Что это такое? Какой-нибудь религиозный обряд, языческое жертвоприношение?

Туземец с сожалением посмотрел на пришельца.

— Не будьте ребенком, — сказал он. — Публисити — это публисити, мистер Колумб. Я постараюсь что-нибудь для вас сделать. Мне вас жалко.

Он отвел Колумба в гостиницу и поселил его на тридцать пятом этаже. Потом оставил его одного в номере, заявив, что постарается что-нибудь для него сделать.

Через полчаса дверь отворилась, и в комнату вошел добрый туземец в сопровождении еще двух туземцев. Один из них что-то беспрерывно жевал, а другой расставил треножник, укрепил на нем фотографический аппарат и сказал:

— Улыбнитесь! Смейтесь! Ну! Не понимаете? Ну, сделайте так: «Га-га-га!» — и фотограф с деловым видом оскалил зубы и заржал, как конь.

Нервы Христофора Колумба не выдержали, и он засмеялся истерическим смехом. Блеснула вспышка, щелкнул аппарат, и фотограф сказал: «Спасибо».

Тут за Колумба взялся другой туземец. Не переставая жевать, он вынул карандаш и сказал:

— Как ваша фамилия?

— Колумб.

— Скажите по буквам. Ка, О, Эл, У, Эм, Бэ? Очень хорошо, главное — не перепутать фамилии. Как давно вы открыли Америку, мистер Колман? Сегодня? Очень хорошо. Как вам понравилась Америка?

— Видите, я еще не мог получить полного представления об этой плодородной стране.

Репортер тяжело задумался.

— Так. Тогда скажите мне, мистер Колман, какие четыре вещи вам больше всего понравились в Нью-Йорке?

— Видите ли, я затрудняюсь…

Репортер снова погрузился в тяжелые размышления: он привык интервьюировать боксеров и кинозвезд, и ему трудно было иметь дело с таким неповоротливым и туповатым типом, как Колумб. Наконец он собрался с силами и выжал из себя новый, блещущий оригинальностью вопрос:

— Тогда скажите, мистер Колумб, две вещи, которые вам не понравились.

Колумб издал ужасный вздох. Так тяжело ему еще никогда не приходилось. Он вытер пот и робко спросил своего друга-туземца:

— Может быть, можно все-таки обойтись как-нибудь без публисити?

— Вы с ума сошли, — сказал добрый туземец, бледнея. — То, что вы открыли Америку, — еще ничего не значит. Важно, чтобы Америка открыла вас.

Репортер произвел гигантскую умственную работу, в результате которой был произведен на свет экстравагантный вопрос:

— Как вам нравятся американки?

Не дожидаясь ответа, он стал что-то быстро записывать. Иногда он вынимал изо рта горящую папиросу и закладывал ее за ухо. В освободившийся рот он клал карандаш и вдохновенно смотрел на потолок. Потом снова продолжал писать. Потом он сказал «о’кей», похлопал растерявшегося Колумба по бархатной, расшитой галунами спине, потряс его руку и ушел.

— Ну, теперь все в порядке, — сказал добрый туземец, — пойдем погуляем по городу. Раз уж вы открыли страну, надо ее посмотреть. Только с этим флагом вас на Бродвей не пустят. Оставьте его в номере.

Прогулка по Бродвею закончилась посещением тридцатипятицентового бурлеска, откуда великий и застенчивый Христофор выскочил, как ошпаренный кот. Он быстро помчался по улицам, задевая прохожих полами плаща и громко читая молитвы. Пробравшись в свой номер, он сразу бросился в постель и под грохот надземной железной дороги заснул тяжелым сном.

Рано утром прибежал покровитель Колумба, радостно размахивая газетой. На восемьдесят пятой странице мореплаватель с ужасом увидел свою оскаленную физиономию. Под физиономией он прочел, что ему безумно понравились американки, что он считает их самыми элегантными женщинами в мире, что он является лучшим другом эфиопского негуса Селасси, а также собирается читать в Гарвардском университете лекции по географии.

Благородный генуэзец раскрыл было рот, чтобы поклясться в том, что он никогда этого не говорил, но тут появились новые посетители.

Они не стали терять времени на любезности и сразу приступили к делу. Публисити начало оказывать свое магическое действие: Колумба пригласили в Голливуд.

— Понимаете, мистер Колумб, — втолковывали новые посетители, — мы хотим, чтобы вы играли главную роль в историческом фильме «Америго Веспуччи». Понимаете, настоящий Христофор Колумб в роли Америго Веспуччи — это может быть очень интересно. Публика на такой фильм пойдет. Вся соль в том, что диалог будет вестись на бродвейском жаргоне. Понимаете? Не понимаете? Тогда мы вам сейчас все объясним подробно. У нас есть сценарии. Сценарий сделан по роману Александра Дюма «Граф Монте-Кристо», но это не важно, мы ввели туда элементы открытия Америки.

Колумб пошатнулся и беззвучно зашевелил губами, очевидно читая молитвы. Но туземцы из Голливуда бойко продолжали:

— Таким образом, мистер Колумб, вы играете роль Америго Веспуччи, в которого безумно влюблена испанская королева. Он в свою очередь так же безумно влюблен в русскую княгиню Гришку. Но кардинал Ришелье подкупает Васко де Гаму и при помощи леди Гамильтон добивается посылки вас в Америку. Его адский план прост и понятен. В море на вас нападают пираты. Вы сражаетесь, как лев. Сцена на триста метров. Играть вы, наверно, не умеете, но это не важно.

— Что же важно? — застонал Колумб.

— Важно публисити. Теперь вас публика уже знает, и ей будет очень интересно посмотреть, как такой почтенный и ученый человек сражается с пиратами. Кончается тем, что вы открываете Америку. Но это не важно. Главное — это бой с пиратами. Понимаете, алебарды, секиры, катапульты, греческий огонь, ятаганы, — в общем, средневекового реквизита в Голливуде хватит. Только вам надо будет побриться. Никакой бороды и усов! Публика уже видела столько бород и усов в фильмах из русской жизни, что больше не сможет этого вынести. Значит, сначала вы побреетесь, потом мы подписываем контракт на шесть недель. Согласны?

— О’кей! — сказал Колумб, дрожа всем телом.

Поздно вечером он сидел за столом и писал письмо королеве испанской:

«Я объехал много морей, но никогда еще не встречал таких оригинальных туземцев. Они совершенно не выносят тишины и, для того чтобы как можно чаще наслаждаться шумом, построили во всем городе на железных столбах особые дороги, по которым день и ночь мчатся железные кареты, производя столь любимый туземцами грохот.

Занимаются ли они людоедством, я еще не выяснил точно, но, во всяком случае, они едят горячих собак. Я своими глазами видел много съестных лавок, где призывают прохожих питаться горячими собаками и восхваляют их вкус.

От всех людей здесь пахнет особым благовонием, которое на туземном языке называется «бензин». Все улицы наполнены этим запахом, очень неприятным для европейского носа. Даже здешние красавицы пахнут бензином.

Мне пришлось установить, что туземцы являются язычниками: у них много богов, имена которых написаны огнем на их хижинах. Больше всего поклоняются, очевидно, богине Кока-кола, богу Драгист-сода, богине Кафетерии и великому богу бензиновых благовоний — Форду. Он тут, кажется, вроде Зевеса.

Туземцы очень прожорливы и все время что-то жуют.

К сожалению, цивилизация их еще не коснулась. По сравнению с бешеным темпом современной испанской жизни американцы чрезвычайно медлительны. Даже хождение пешком кажется им чрезмерно быстрым способом передвижения. Чтобы замедлить этот процесс, они завели огромное количество так называемых автомобилей. Теперь они передвигаются со скоростью черепахи, и это им чрезвычайно нравится.

Меня поразил один обряд, который совершается каждый вечер в местности, называемой Бродвей. Большое число туземцев собирается в большой хижине, называемой бурлеск. Несколько туземок по очереди подымаются на возвышение и под варварский грохот тамтамов и саксофонов постепенно снимают с себя одежды. Присутствующие бьют в ладоши, как дети. Когда женщина уже почти голая, а туземцы в зале накалены до последней степени, происходит самое непонятное в этом удивительном обряде: занавес почему-то опускается, и все расходятся по своим хижинам.

Я надеюсь продолжить исследование этой замечательной страны и двинуться в глубь материка. Моя жизнь находится вне опасности. Туземцы очень добры, приветливы и хорошо относятся к чужестранцам».

Ильф Илья, Петров Евгений, 1936 год.

Выхожу из метро и чувствую свежий ветер. Он всюду, вокруг меня, еще внутри меня, вообще везде. Очередной поток со спины, со стороны метро толкает немного вперед.

Оглядываясь вокруг себя и щурясь, вижу огромный памятник, сначала, сразу не понятно кому, да оно и не важно ведь. То есть как, оно, конечно, интересно и важно. Иногда хочется знать все и не упустить ни одной детали, но для настоящего момента — вообще не имеет значения, что за железный дяденька перед тобой стоит, давно ли и почему собственно именно он. Еще рядом невероятных размеров перекресток, который все время разрезается автомобильными шумными потоками. И шум этот такой приятный, он не будничный вовсе. Это шум выходного дня, потому что я сам никуда не спешу и все вокруг воспринимается картинкой из кино. И непременно почему-то именно из советского кино.

Загорается зеленый свет, и я начинаю переходить дорогу, я никуда не лечу и не тороплюсь, я вижу этот обратный счетчик секунд впереди и подстраиваю свой шаг таким образом, чтобы оказаться на другой стороне дороги только по истечении отведенного для перехода времени, наслаждаясь каждой «зеленой» секундой.

А дальше я уже иду по Садовому кольцу. Почему-то всегда радуюсь этому. Ей богу, всегда счастлив, когда иду по Садовому кольцу. У вас бывало, что вы ходите по Садовому кольцу грустные? У меня — нет. Я всегда искренне радуюсь. Слева виден недостроенный небоскреб, а справа витрины-витрины. Есть там чуть дальше одно такое место, где есть витрина мототехники и припаркованные напротив мотоциклы, а потом сразу за ней витрина магазина музыкальных инструментов. И там стоят рояли. Черные и белые. И если встать посередине, то можно смотреть одновременно на рояли и мотоциклы, на мотоциклы и на рояли. У меня нет никакой особенной любви ни к первым, ни ко вторым, но когда где-либо, когда-либо я вижу мотоцикл или рояль — я всегда вспоминаю эту витрину на Садовом кольце.

Чувство времени тут работает иначе, я не знаю, сколько я затрачиваю на это расстояние. Как-то я просто отключаюсь от привычного восприятия. Может быть на это ощущение времени влияет спешка окружающих людей, пролетающих машин и мое полное ощущение спокойствия в данный момент. Может быть что-то другое. Не знаю.

Очень низкая арка сразу же за «Шоколадницей». Я не с первого раза запомнил именно эту арку и несколько раз пролетал мимо нее раньше, но потом, где-то на третий раз, взяв кофейню в ориентир, стало проще находить нужный мне поворот. Хотя, и до присутствия этого ориентира, эта игра в поиск нужного мне места всегда доставляла какие-то благоприятные хлопоты, такие предпраздничные какие-то. Дальше эта длинная высокая стена. Я всегда думаю, что за ней, даже когда вдруг в другом конце города вспоминаю ее. Даже сейчас вот думаю. Представляю, строю карту в голове, как подойти к ней с другой стороны, и что там могло бы находиться. Никогда ни к чему конкретному не прихожу в этих мыслях, да оно и не нужно вовсе. Мне просто всегда нравится идти вдоль нее или иногда думать о ней, пускаться в такие вот фантазии без обязательств.

И вот та самая железная дверь с приваренной ручкой,  а ручка эта тоже железная и всегда холодная, абсолютно в любое время года. А сразу за дверью лестница вниз и ее одиннадцать ступенек, ну, может быть тринадцать. И родные, знакомые с детства звуки…

весна, 2007ой год, я спускаюсь по лестнице… and then…

Второй курс обучения в театральной студии подходит к концу, и снова итогом такого курса, как и в прошлом году, должен стать выпускной спектакль.

До премьеры остаются считанные дни, и мы сейчас в поте лица достраиваем и долепливаем этот единый организм, который станет нашей финальной работой. Мы хотим и очень стараемся сделать что-то действительно значимое. Не только для нас самих, но и для зрителя. Мы хотим, чтобы зритель думал, искал, чувствовал..

ДЕВЫ — спектакль по мотивам пьесы А. Володина «Фабричная девчонка» и повести А. Куприна «Яма».

Режиссер: Степан Пивкин

Два мира – одна любовь…
Две жизни – одна мечта…
Две судьбы – одна надежда…

Премьерные показы состоятся 15 марта (в 19:00) и 16 марта (в 19:00) в театральном центре «Лёгкие люди» по адресу Санкт-Петербург, ул. Белинского, д.9 (5 этаж).

Вход: 100 руб., для студентов и выпускников театрального центра — свободный. Ведётся запись! Количество мест ограничено!

Подробнее все можно узнать и прочитать в официальной встрече вконтакте.

Вчера, по дороге домой, обнаружил над головой Луну, какой раньше, казалось, не видел никогда и вспомнил, что давеча читал о таком явлении, как суперлуние, суперлуна.

Суперлуние — это явление, происходящее при совпадении полнолуния или новолуния с моментом наибольшего сближения Луны и Земли. Разница в том, что невооруженным глазом видно Луну лучше будет возможно в первом случае, в момент полнолуния.

Во время этого явления Луна кажется заметно больше, чем обычно — примерно на 14%, и ярче на 30%.

Так вот, в 2014 году по расчетам наблюдать Суперлуну мы сможем 1 и 30 января, 12 июля, 10 августа, а также 9 сентября. Самым крупным месяц покажется 10 августа, когда спутник Земли приблизится к планете ближе всего.

Так как 30 января, как бы близко спутник не находился, видимость Луны составит всего 0,2%, то рекомендую ближайшие дни не спускать глаз с неба, можно увидеть достаточно крупный месяц, а потом мы с вами будем ждать августа…

Увидел один из комментариев к очередному призыву элитного журналиста и пришел сюда написать свои 5 копеек. Мои 5 копеек небольшие, может быть, самые маленькие. Я совсем не сильно разбираюсь в политике и далеко с трудом представляю, как сильно там москвичам прочищают мозг плиткой и велодорожками, но 8 сентября я бы обязательно пошел голосовать. До декабря 2011 года голосование было для меня вроде некой игры в галочки. Я скорее ходил голосовать, придав значимости тому, что я могу это делать, нежели рассчитывая как-то влиять своим голосом на какие-то процессы. Их же и не было раньше. До декабря 2011 года не было ничего в этой стране, а потом мы посадили маленький росток «За любую другую партию, кроме партии Жуликов и Воров». То, как это все росло, с какими потерями и какими проблемами, рассказывать не мне. Об этом сейчас все модные блогеры пишут действительно красивыми словами, в стиле «мы воспитали гражданское общество» и тому подобное. Это похоже на правду. И этот самый росток прорастает на наших с вами глазах.

Вот так вот вышло, что на Навального взвалили всю эту историю мы сами. И сейчас именно он — наш шанс на другую Россию. Не обязательно пусть эта самая Россия будет с Навальным. Вовсе нет. Так уж сложилось, что в этом становлении мы себя сами загнали в ситуацию, где каламбурно спрашиваем: «Кто, если не Навальный?»

Идемте голосовать 8 сентября за любого другого кандидата. Так уж складывается, что этот любой другой сегодня — Навальный.

— Мало кто из ныне живущих на Земле писателей имеет больше международных и национальных наград, чем у кого бы то ни было. А что для вас прижизненная слава и награды?

— А для меня это ничто. Настоящая награда — в другом. Два года назад я был в мэрии Лос–Анжелеса, мэр произносил речь в мою честь, вручил мне какую–то награду, публика хлопала. Но вот когда меня в моем кресле повезли к выходу, какой–то юноша схватил меня за рукав и выдохнул мне в лицо: «Вы изменили мою жизнь». Вот это больше, чем слава, понимаете?

Потому что я–то знаю, что по призванию я — учитель. Я вовсе не писатель–фантаст, я не выдумщик историй про ракеты и планеты, я учитель. Я преподаю вам жизнь. Я учу вас любить. Я изменил его жизнь, он только потом заметил, как.

Я же знаю, как и Вы; Вы–то тоже здесь по страсти. Вы пришли ко мне сегодня, потому что вы хотели прийти. Не потому, что это ваша работа, а потому что вам нравятся книги Рэя Бредбери, я же вижу. И это выше, чем слава. Ибо любовь — это всё.

Интервью передаче «проСвет» Дмитрия Диброва, 4 октября 2005, Лос–Анджелес